Газета Файл-РФ – последние новости дня в России
Издаётся с 12 апреля 2011 года
Последнее обновление   18:00   30 Декабря 2014 RSS
Слово о России

Политика Общество Экономика Культура История Галерея
подробности
Культура

Встреча. Владимир Штейн: «Современное искусство – это то, что интересно людям»


17 октября 10:54
 
НИНА КАТАЕВА

Искусствоведы называют Владимира Штейна живописцем, существующим вне времени, и загадку его творчества видят в «оторванности от каких бы то ни было группировок». Хотя сам художник, уроженец Крыма и выпускник мастерской портрета Ильи Глазунова в Суриковском институте, хорошо знает «своё» время – XIX век и современность. А разгадать его тайну вам помогут его полотна-впечатления, полные незатухающего интереса к жизни.
Павловск.

Этапными работами художника называют «Храм Гроба Господня в Иерусалиме», «Портрет Альберта Александровича», «Северный житель», «Несение креста. Голгофа». Но зритель, окунувшийся в его пейзажи - московские, северные, крымские, а также со Святой Земли, и познакомившийся с его портретами, думаю, по-другому выстроит иерархию работ художника.

Несение креста. Голгофа. 1994 год.

Под руководством И. С. Глазунова Владимир Штейн участвовал в оформлении Петровского зала Большого Кремлёвского Дворца, в соавторстве со своим коллегой Иваном Кузнецовым создал два больших полотна – «Полтавская баталия» и «Гангутское сражение». Участвовал в росписи храма Юлии Анкирской в деревне Лопотово в Подмосковье, храмов Успения Пресвятой Богородицы и Александра Невского в Верхней Пышме под Екатеринбургом, в создании икон для иконостасов одного из храмов в Марфо-Мариинской обители, а также храма на Ганиной яме под Екатеринбургом. Работы художника находятся в частных коллекциях в России и за рубежом. В издательстве «Белый город» вышла книга-альбом, посвящённая его творчеству.

Сегодня член-корреспондент и дипломант Российской академии художеств, заведующий кафедрой живописи Академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Владимир Штейн – гость «Файла- РФ».

– Владимир Альбертович, искусствоведы наделяют Вас характеристикой – «художник не такой, как все». Можете пояснить, что они имеют в виду?

Крутицкое подворье. 2011 год.

– Искусствоведам виднее, но речь здесь может идти только о том, какой переворот случился в душах студентов мастерской портрета Ильи Глазунова, когда мы оказались в Риме, Венеции, Флоренции и Мадриде, и своими глазами увидели живопись старых мастеров. Мы воспитывались на великой западно-европейской культуре, но в результате, как ни удивительно, стали больше ценить русскую культуру, потому что русское искусство показалось нам глубже.

Вообще-то это было кодовое название – «мастерская портрета», потому что там занимались всеми видами и жанрами искусства. Илья Сергеевич открыл мастерскую, почувствовав, видимо, необходимость отдать молодым знания, а ещё потому, что мастерская стала своего рода предтечей академии.

В конце 70-х времена были непростые, нельзя было ходить в церковь, а он возил своих учеников в Псково-Печерский монастырь. А как ему удавалось обводить вокруг пальца партийных функционеров, чтобы вывезти нас за границу, понять было невозможно!

Вот и в моей душе, когда я увидел галереи мира, случился переворот, и я вдруг увидел поверхностность в кое-каких вещах. Присмотритесь к работам того же Веронезе, великолепного мастера, – сам Василий Иванович Суриков пишет о нём как о прекрасном «композиторе», – и во многих картинах на первый план выступит заказчик с кошельком. «Напиши меня здесь, рядом с крестом, я заплачу больше». Увидите и одну и ту же натурщицу-блондинку, венецианку, которая позирует Веронезе.

Романтический пейзаж. 2011 год.

В русском искусстве такого нет, тот же Суриков к каждой голове искал свой образ, и у него получались такие картины, как «Боярыня Морозова» или «Утро Стрелецкой казни». Что на порядок выше. Русские художники на рубеже XIX–XX веков уделяли большое внимание человеку. Не случайно до сих пор стоят очереди в Третьяковскую галерею и Русский музей – и, уверен, долго ещё будут стоять.

Мастерская наша просуществовала до 1994 года, а академия образовалась года на 3 раньше, и поначалу была катакомбной – для неё снимались помещения, вплоть до подвальных. Факультет архитектуры до сих пор располагается в Камергерском проезде. Потом Илья Сергеевич смог убедить Горбачёва и Демичева, что такая академия России необходима.

Ни для кого не секрет, что в Суриковском институте существовали места для абитуриентов из советских республик, которые фактически не сдавали экзаменов, а ребята из России шли на общих основаниях. Илья Сергеевич решил исправить ситуацию, и чиновники, выслушав его, академию утвердили.

Она была создана с нуля, но мы говорим – воссоздана, потому что до революции в этом здании было Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где учились и преподавали мастера, работами которых увешаны Третьяковка и Русский музей. Здесь учились Аполлинарий  Васнецов, скульптор КонёнковАлексей и Павел Корины, братья Коровины, Исаак ЛевитанИлья Машков,Леонид  Пастернак. Преподавали А. М. КоринК. А. КоровинВ. Е. МаковскийВ. Г. ПеровВ. Д. ПоленовИ. М. Прянишников,А. К. СаврасовВ. А. СеровП. А. Герасимов.

Волны. 2011 год.

Отчасти мы воссоздали традицию, прерванную годами Советской власти, здесь после Училища живописи были ВХУТЕМАС и ВХУТЕИН, те самые институты, в которых провозгласили: «Искусство кончилось, пилим табуретки». Студенты-авангардисты и преподаватели вытащили работы Аполлинария Васнецова к входной двери: «Уходи отсюда, ты нам не нужен».

– Чувствовали ли вы себя революционерами, когда Илья Глазунов  предложил вам, совсем молодым людям, преподавать в академии? Как распределяли портфели?

– Не было никаких портфелей. Нам нечего было делить, мы все учились у Ильи Сергеевича, и нас связывало общее дело.

У нас были одни идеалы, одна школа, и нам легко было находить общий язык со своим ректором и студентами. Мы восстанавливали хорошо забытое старое, наш учитель всегда подчёркивал, что мы – «продолжатели традиций Императорской Академии художеств и великой европейской школы».

Программа, по которой обучают у нас студентов, конечно, трансформировалась с учётом времени и требований министерств культуры и образования, но сегодня, к сожалению, спускается немало директив, не имеющих отношения к искусству, и эта бумажная возня усложняет процесс обучения.

Полдень. Русский Север. 1996 год.

– Правда ли, что на дипломной работе в академии, выпускники, как правило, определяют свою главную тему, которой будут заниматься и дальше?

– Ко времени диплома ты должен быть подготовлен, а если у тебя пусто в голове, – значит, ты недобросовестный ученик.

Ребятки в академию поступают из разных училищ, в основном, не москвичи. Едут из Красноярска, Иркутска, Оренбурга, Нижнего Новгорода, Брянска. Подготовлены слабо.

Винить можно родителей и педагогов школ и училищ – но сказывается и то, что люди перестали читать книги. Не знают Александра Невского и Дмитрия Донского – доходит и до этого. Но когда они попадают в такую мясорубку, как наша академия, им приходится много работать над собой.

У нас великолепные практики в Петербурге, и все они заканчиваются экзаменами. Был в Павловске и Царском Селе, в музеях и на экскурсиях? Расскажи, что увидел, что услышал, что запомнил.

Первокурсники и второкурсники копируют в Эрмитаже: пока ты ничего не можешь, «поговори» со старыми мастерами, приобщись к культуре, оснасти себя изобразительно и технически. Тогда ты сможешь продолжить традицию.

Северный житель. 1997 год.

Убеждаем их, что и вечерами в Питере не нужно бить баклуши – можно почитать Достоевского и тут же пойти по тем местам, о которых он писал. Это тоже учёба. 



В Императорской Академии начинали с оригинального класса, где студентам предлагалось скопировать рисунок – гипсовую голову, живописную работу, – потом тебя переводили в гипсовый класс, и ты рисовал гипсы, изучал форму, анатомию, учился правильно штриховать. Если достигал высот, отправлялся в головной класс. Всё шло по степени усложнения.

У нас примерно так же, со скидкой на время и на то, что многое приходится форсировать из-за плохой подготовки студентов. Например, перед поездкой в Петербург, в библиотеке экспонируются выставки по Павловску и Царскому Селу, по юбилеям художников, и студент обязан туда зайти, потому что знает – потом его спросят. Это очень дисциплинирует, а дисциплина ещё никому не мешала: она переходит в самодисциплину, и человек становится собранным по жизни. Вот этим мы и отличается от других вузов.

– Есть ли у Вас своя формула современного искусства? И вообще насколько социальная жизнь влияет на творчество художников академии?

– К сожалению, под «современной живописью» часто подразумевают нечто непонятное, смело размазанное на холсте, а на самом деле – это то, что интересно людям. А им всегда интересно что-то человеческое, близкое и родное. И если люди находят отклик в нашем искусстве, значит, мы современны.

 

Последний снег. Весна, 2000 год.

Не вижу ничего плохого и в том, что темы часто берём не из современности. Хотя я, например, люблю писать Москву, – но мне так тщательно приходится совершать отбор, чтобы на холст не попали «неправильные формы», что я делаю это всё реже. Именно поэтому мне ближе XIX век. Очень люблю библейские мотивы.

 

И дело всё в том, что мы ощущаем себя продолжателями традиции, прервавшейся на рубеже XIX–XX веков. После революции к власти пришли коммунисты, которые утвердили понятие «авангарда»: мы – революционеры, матросы, солдаты, и написали на знамёнах имена Малевича и Кандинского…

Покупая билет в метро, всегда заглядываю в окошко, где сидят кассирши. Мне интересно, что у них в каморках висит на скотчах. А висят там картинки из журналов «Огонёк»: например, «Грачи прилетели» Саврасова, «Итальянский полдень» Брюллова или «Мишки в сосновом бору» Шишкина. Понимаю, кого-то это раздражает, но для людей это и есть современное искусство.

– А себя Вы считаете современным художником? 

Портрет Ланы. 2004 год.

– Что за вопрос? Выходя с этюдником на улицы Москвы или уезжая в другие края, наблюдая восходы-закаты солнца, пытаясь передать красоту неба, я пишу современность. Разве не то же самое делали художники Возрождения и других эпох – каждый по-своему и с разной степенью мастерства? 

А библейские мотивы в XV–XVII веках в Западной Европе считались самыми важными сюжетами. Это вечные мотивы, и они абсолютно современны, – всегда важно, что привнесёшь в этот сюжет именно ты.

На Руси тогда развивалось монументальное искусство, которое пришло из Византии. Феофан Грек и Андрей Рублёв – наши первые великие художники. А «Троицу» Рублёва принято считать первой русской иконой.

– Вы не рассказали о своей дипломной работе «Несение креста. Голгофа» и о том, как эта тема продолжилась в Вашем творчестве.

– В советское время мы жили по двойным стандартам. Меня, например, крестили тайком, в семилетнем возрасте, в городе Ельце. Прекрасно помню, как мама отобрала у нас c сёстрами крестики и сказала: «Детки, они будут лежать вот здесь», – и положила в шифоньер, под бельё.

Только попав в мастерскую к Илье Сергеевичу, я серьёзно прочувствовал, что такое православная вера. Так получилось, что мы с Иваном Глазуновым, не договариваясь, выбрали один сюжет. Он писал картину «Распни Его!», а я – «Несение креста. Голгофа».

Вечером на Сухоне. 1999 год.

С удовольствием продолжил бы евангельский цикл, но, к сожалению, сегодня жизнь такова, что художник вынужден думать о выживании. Художественного рынка не существует, перебиваемся случайными заказами, а наши студенты-подвижники живут на символическую стипендию. Но в других вузах и того нет, да ещё платить за учёбу приходится. 

– И какие же жанры помогают Вам выжить?

– Разные жанры. Люблю пейзаж, городской пейзаж, портрет. Моё кредо – не бояться никакой работы, но при этом всё-таки сохранить душу и не продаваться…  

Очень вдохновляет меня Москва. Помню, как в 1987 году, прилетев из Симферополя, впервые оказался в ней. Таксист высадил меня и уехал, а я, прислонив работы к огромному пню, спросил у прохожего, где здесь Суриковский институт. «Так вот, вы на него смотрите, он напротив вас», – ответил он. И каково же было моё разочарование, когда предо мной предстал не Храм искусств, а какой-то дом быта! Но внутри я увидел Нику Самофракийскую, – которую, кстати, поставил туда Илья Сергеевич, – и мне стало легче.

Новый свет. Кипарисы. 2000 год.

До сих пор люблю погулять вечером по любимым уголкам центра Москвы.

Вторая моя любовь – Русский Север, куда постоянно ездят многие мои коллеги. Посмотрим работы: вот деревня Цевозеро в Архангельской области, где стоит знаменитая колокольня, которую рисовал ещё Иван Билибин. Рисовал он и деревянную церковь, которая стояла рядом, – туда бабки до сих пор ходят молиться, там остался лаз величиной с портфель, они туда заползают и служат сами.

А это очень известная церковь Георгия Победоносца в Пермогорье, знаменитое место, где расписывали потрясающую деревянную посуду, делали прялки, братины, утицы и много других красивых вещей.

Только одна поездка на Русский Север обогащает настолько, что ты оказываешься едва ли не подавлен богатством культуры на такой огромной территории, и начинаешь чувствовать ответственность перед своими предками за сохранность её.

Ещё малая родина меня вдохновляет. Иногда пишу её невзаправдашнюю, своё впечатление о ней. Звёздное небо над Ялтой, крепость Чембало, остатки Генуэзской крепости в Судаке. Херсонес – одно из любимых мест на земле, кусочек античности, Греция, – очень хорошо себя чувствую там.

Сейчас «Мангуп-кале» пишу. Это древнее поселение в Крыму – там столько исторических и культурных наслоений, что диву даёшься. Было время, там христиане скрывались, караимы были, и кого там только не было.

– Вы могли бы припомнить такие моменты, когда Вам работалось с особым вдохновением? Поэты называют такое состояние ощущением «полёта».

Церковь Георгия Победоносца на Двине. 1997 год.

– Однажды попросили меня написать икону адмирала Ушакова, которого причислили к лику святых, для Черногорской церкви, причём задачу поставили так – «чтоб был, как при жизни». Я был рад такому заданию и, по-моему, справился с ним. По-моему, это был тот самый случай – я «полетал». И по-настоящему был счастлив, когда писал за границей пейзаж города Толедо – под Мадридом в Испании.

Это была моя мечта. В своё время я познакомился с творчеством Эль Греко, и меня поразила его картина «Небо над Толедо», я захотел увидеть его. Прекрасно понимал, что не увижу точно такого неба, какое увидел Эль Греко, но знал, что увижу что-то своё. И вот попал туда с этюдником, провёл там целый день, написал с натуры три этюда. То, что хотел. И уже в Москве сделал большое полотно «Толедо».

Может быть, так и осуществляются мечты?..

Версия для печати
Оставьте комментарий первым
комментарии
подробности
отражения