Газета Файл-РФ – последние новости дня в России
Издаётся с 12 апреля 2011 года
Последнее обновление   18:00   30 Декабря 2014 RSS
Слово о России

Политика Общество Экономика Культура История Галерея
подробности
Культура

Интересный собеседник. Анатолий Шинкарчук: «Все картины я начинаю писать с молитвой…»


01 апреля 09:00
 
Нина Катаева

В рамках программы Российской Академии художеств, знакомящей московскую публику с мастерами искусств, живущими на постсоветском пространстве, в галерее Зураба Церетели впервые были представлены 50 работ интереснейшего «наивного» художника из Приднестровья Анатолия Шинкарчука. Как нередко водится у «наивных», Анатолий занялся живописью поздно – в 32 года, отработав 10 лет разливщиком стали на Молдавском металлургическом заводе. Не имея художественного образования, он самостоятельно развил свой природный дар и успешно работает в придуманном им самим жанре. Сегодня самобытный художник – гость «Файла-РФ».
Анатолий Шинкарчук.

Он пишет картины маслом и акварелью на мешковине и экспонирует их без рам. В основном, это пейзажи и жанровые сценки из жизни крестьян, живущих на границе Украины и Молдавии, в окрестностях села Загнитково Кодымского района Одесской области, откуда художник родом.

Импульс этим поэтичным и лиричным работам, удивительно светлым по энергетике, дали украинские и молдавские вышивки и настенные коврики, изготовленные народными мастерицами. В работах Шинкарчука ощущается влияние как великих наивистов – Руссо, Пиросмани, Марии Приймаченко, так и французских импрессионистов – Моне, Гогена, Ван-Гога и, конечно, любимого его русского художника Анатолия Зверева. Но  собственный голос художника давно окреп, и его многочисленные работы, которые он снабжает удивительно остроумными диалогами, короткими монологами, а порой просто стихотворениями в прозе, философичны и складываются в настоящую энциклопедию народной жизни на его малой родине.

«Гуси под акацией».

В настоящее время художник живёт в городе Рыбница в Приднестровье, с 2006 года выставляется с персональными выставками в Одессе, Киеве, Кишинёве. Работы его хранятся в картинной галерее Бендер в Приднестровье, частных коллекциях России, Молдавии, Украины, Европы, Австралии, Канады, США.

– Анатолий Антонович, что стало импульсом для вашего художества? Когда вы стали увлекаться живописью? Кого называете своим учителем?

– Писать картины начал после смерти родителей и десятилетней работы разливщиком стали, когда вдруг почувствовал, что мне чего-то недостаёт, внутренняя энергия требовала выхода. А я не рыбак, не автолюбитель, не дачник – чем заняться? И занялся я рисованием. Думал, хобби у меня будет. Начну писать картины, подарю куму, друзьям, а что-то, может, продам. Мне было 32 года, а Бог, как известно, всё раздаёт человеку в возрасте от 32-х до 33-х... Но художником, думаю, я был с детства. Зимой, когда мальчишки расходились по домам, я подолгу смотрел на звёзды и на нашу украинскую ночь, и не мог налюбоваться…

– Как, собственно, происходило самостоятельное постижение азов?

– Однажды увидел картины художника-оформителя и стал к нему захаживать. В библиотеке просматривал каталоги художников – от Марии Приймаченко до Пикассо, от Николо Пиросмани до Анатолия Зверева. Делал копии картин Сислея, Шишкина, Моне и многих других. Копировал акварельными красками, хотел убедиться, смогу ли гармонично соединять колеры. Сделал около 50 копий, показал местным художникам, и по их одобрительным взглядам понял, что всё не зря. И начал всё своё время, как Анатолий Зверев, уделять живописи. Писал праздники украинские, места, мною любимые в Загнитково. Хорошие люди помогли мне с мастерской в одной из школ. В ней я пропадал два года, практически не выходя оттуда. Люди отмечали праздники, а я писал – днём и ночью. Бывало, не мог заснуть – одевался, шёл в школу и писал до утра. К утру картина была закончена. Позже мне объяснили, что это было для меня как университет: сам себя осваивал, «разговаривал» с цветом, композицией, колоритом. Хотел догнать время.

«Монастырь Курки. Бессарабия».

С завода пришлось уйти. Начался сплошной полёт в живописи. Уже не боялся ничего, все колеры были, как струны в гитаре: импровизировал, как желала душа. Писать начал, как мой любимый Зверев, не думая, «что скажут люди».  Был случай: написал картину «Белый аист и красный кречет», и на второй день увидел, что над стариком, сидящим в центре картины, образовался, как у святых, столб вверх через всю картину. Ко мне в этот момент зашёл знаток живописи и истории искусств. И сказал: «Коли так, то теперь можно всю жизнь отдать живописи. Ты настоящий христианин, когда так мыслишь!» Хотя в церковь в то время я ещё не ходил, но душа уже рвалась в христианство.

Однажды коллега сказал мне, что художники – как беременные женщины, вечно рожающие и неистово оберегающие свой плод. И это правда. Мне немало пришлось претерпеть из-за живописи. Как только судьба меня ни крутила, но мысли о том, чтобы бросить художество, не было. Наоборот: чем тяжелее приходилось, тем лучше обстояло всё с живописью. И правильно сказал Пикассо: «Я перестану быть художником, если перестану быть ребёнком». К сожалению, окружающие не всегда это понимают. С выставками тоже были проблемы – везде надо было быть «членом». И продавать работы поначалу было сложно – всё новое пробивается с трудом. Так и жил: писал, надеясь только на Бога, и ни на кого больше.

– Кем были ваши родители? В кого из них вы уродились такой талантливый?

– Думаю и в мать, и в отца. Родился я 4 апреля 1964 года,  в этот же день, только намного раньше, родился очень почитаемый мною – сам Андрей Тарковский. Мать моя Ольга Авксентьевна работала в колхозе телятницей. И ткала палатари. Kросна стояли на всю комнату в хате, и я целыми зимами, когда на улице непогода, кувыркался у неё в ногах. Много лет спустя я понял, что любовь к цвету зародилась в этих кроснах, так как на палатарях, в основном, красные, синие, розовые цветы с зелёными листьями, и всё на чёрном фоне – они не могли на меня не действовать. Также мать вышивала, и всё это делала с любовью и в огромном количестве.

«На пенёчке они соревновались».

Отец мой Антон Васильевич работал служащим в воинской части. Он был талантливым музыкантом и мастером с большой буквы – чем только не занимался! Печки робил, они до сих пор людей греют. Самые лучшие в селе печки. Люди просили, он приходил, смотрел, что за камни ему привезли для работы и по одному виду определял, годны  ли они. Говорил: «Эти выбросьте, эти греть не будут», – и уходил. Он по камню чувствовал, будет ли греть печка, потому что  был музыкант, и вообще имел золотые руки. А когда привозили нормальные камни, он начинал работать. Сестре Татьяне посвящены многие мои картины – например, «С тех пор женская тема нас волнует», «Святый вечер в Загнитково».

– Кто вас надоумил писать картины на мешковине да так и развешивать их – без рам?

– А что в этом  необычного? Пишешь так, потому что любишь эту фактуру, она и без ничего приятна. Холст сам по себе, когда готовишь его для работы, уже красивый, я дочкам всегда говорю: «Уже красиво,  посмотрите!» А прогрунтовал, и всё: намалюешь и – ё-моё, оно уже нравится, кайф ловишь и – пишешь.

– Помните ли вы свою первую картину?

– Да, там два пьяных кума ехали на подводе, так эту картину купила галерея в Бендерах. Я тогда первый раз попробовал маслом писать.

– Откуда у вас берутся эти стихотворения в прозе, которыми вы подписываете свои работы? Например, это – «Бахча. Сторож. Говорят ему, что он на Фиделя похож чем-то. Он только улыбается. Простой потому что. С детства». Или – «Схимник идёт на вечернюю службу. Курки. Монастырь. Всё вокруг пылает. Любовью!» Или – «В декабре. Улочка моя. Как всегда, счастливая»?

– Они сами рождаются в моей голове, порой я даже и не знаю, что именно эти слова напишу под картиной.

«С пёсиком».

– Чем вы краски разводите?

– Ничем. Чистым цветом пишу – синий так синий, чёрный так чёрный.

– Как вы продолжаете себя образовывать?

– В святую церковь хожу, она меня и образовывает своими литургиями  в соответствии со своими традициями.

– Как себя ощущает художник в современном мире?

– Очень одиноко. После того, как начал писать, понял, что абсолютно не приспособлен к этому миру. С одной стороны, церковь, где говорят о «вечном», а с другой, моя живопись – всё это не вяжется с мирскими понятиями. Часто вижу, как на мои картины даже художники смотрят с недоумением, мол, а разве так можно? А я, несмотря на это, чувствую себя на своём месте. Как сказал мой любимейший Гоголь, «когда захожу в одинокую келью художника, то, кажется, и мир не для меня». Так и я – когда не пишу и выхожу в мир, то понимаю: он не для меня. Но христиан, разделяющих мои взгляды, немало. Так и побредём далее. У моего друга поэта Валентина Сергеевича Ткачёва есть стихи:

Этот белый одуванчик,
Этот парень молодой,
Этот маленький стаканчик,
Ненаполненный бедой.

Он очень любил меня, и когда я жаловался, что временно не пишу, он говорил: «Колодец должен наполняться». И действительно, я чувствую себя колодцем, когда пишу. Отдача энергии такая же, как у доноров: когда они отдают кровь, им хорошо, а когда прекращают – начинаются проблемы. Так и я, испытываю потребность в отдаче энергии, которая накапливается внутри меня.

– Расскажите о картинах, работа над которыми вам особо запомнилась?

– «Карпаты. Музей в Дзимброни» – написана под впечатлением от посещения музея высоко в горах. Здесь снимался знаменитый фильм «Тени забытых предков», режиссёр – знаменитый Параджанов. Гуцулы рассказывали мне, как вертолёт, прилетая на место съёмок, разбрасывал всё сено вокруг музея так, что они каждый раз его собирали. В музее есть работы украинских художников, в том числе, моего любимого Патыка. Энергетика в этом месте потрясающая. На картине «Курки. Монастырь» изображен один из любимых моих монастырей. Духовный отец мой, схиархимандрит Иеремия, служит Господу Богу в нём. По возможности приезжаю сюда на день-два. Батюшка выслушает с любовью и простотой, наставит, вразумит.

«На базар, чтобы не промокла».

До революции сам царь Николай Второй, проезжая, останавливался и помогал монастырю средствами. Бывая в обители, не могу войти в храм, не помолившись Святым Царственным мученикам. Настолько трогательна память о них, и все помнят визиты царя, а сейчас уже Святого Страстотерпца.

Картина «Пречистая. Молится за весь мир» была написана как пейзаж. Но спустя некоторое время, я обнаружил, что на дальнем плане стоит сама молящаяся Матерь Божья, в виде дерева…

Все картины я начинаю писать с молитвой и окроплением святой водой. Удивительным было то, что сама Богородица была при мне и помогала при написании этой картины – иначе чуда не получилось бы, уверен. Удивительные мысли начали посещать: если Она явилась мне, грешному, так, что я не видел, то какая же это милость с Её стороны!..

Меня возмущает, когда слышу разговоры людей, считающих свои грехи настолько великими, что Бог никогда не простит им. Мне кажется, когда человек начинает бороться со своими пороками, то все силы небесные с ним рядом. Они видят наши усилия, которые мы по своей воле проявляем в наших действиях. И пример с этой картиной служит укреплением всем нам.

– По вашим впечатлениям, всем ли зрителям понятна ваша живопись?

– У меня есть поклонница, директор школы искусств. Она ценит мою живопись, закупает всегда много картин. Муж её, банкир, вначале не понимал её увлечения, и, посмеиваясь, спрашивал за семейными обедами-ужинами: «Дорогая, шо ты находишь в этом художнике? Я, например, ничего не понимаю, – деньги на ветер!»

Прошёл месяц. И как-то утром, за кофе, его пронзила картина, где монах сидел под деревом и молился... Он крикнул через весь дом, позвал жену и в восторге начал обнимать её: «Она же живая – эта картина! Я даже чувствую, что монах очень добрый. Как я мог не видеть этого раньше?!»

И он не один такой. Очень многие люди не ценят изобразительное искусство и, заблуждаясь в своих мирских приобретениях, считают, что деньги решают всё. И не видят, что под боком у них музей мирового уровня или художник экстра-класса.

Если бы люди знали, какая сила и благодать сокрыта в картинах, они регулярно посещали бы музеи и галереи. 

Версия для печати
Оставьте комментарий первым
комментарии
подробности
отражения