seo best epoksi epoksi düğün organizasyon firmaları nice türkiye bft türkiye temizlik şirketleri temizlik şirketi özyapı dekorasyon

beylikduzu escort atakoy escort mersin escort gaziantep escort bahis siteleri istanbul escort

gaziantep escort

kurtkoy escort
istanbul escort

çeviri inönü üniversitesi taban puanları 2019 malatya oto kiralama malatya web tasarım parça eşya taşıma şehirlerarası parça eşya taşıma parça eşya taşıma fiyatları büyü aşk büyüsü ayırma büyüsü büyü aşk büyüsü bağlama büyüsü paykasa paykasa fiyatları paykasa bozdurma metal galvanizli sac paslanmaz sac shell download wso shell webadmin shell şehirler arası nakliyat şehirler arası evden eve nakliyat

escort erzurum escort erzurum diyarbakir escort escort diyarbakir escort diyarbakir tunceli escort porno izle porno izle porno izle porno izle porno izle

Свидетель эпохи. Переворот в прямом эфире
 
Газета Файл-РФ – последние новости дня в России
Издаётся с 12 апреля 2011 года
Последнее обновление   18:00   30 Декабря 2014 RSS
Слово о России

Политика Общество Экономика Культура История Галерея
подробности
История

Свидетель эпохи. Переворот в прямом эфире


18 сентября 12:46
 
Владимир Лебедев

Леонид Кравченко в августе 1991-го возглавлял Государственную телерадиовещательную корпорацию, встречался с «чрезвычайщиками», присутствовал на одном из их заседаний. С тех дней ищет ответ на вопрос, против кого или ради чего это делалось.
Свидетель эпохи. Переворот в прямом эфире - Леонид Кравченко.
Леонид Кравченко.

– Свою книгу, Леонид Петрович, вы назвали «Лебединая песня ГКЧП». Это даже не намёк, а прямая ссылка на балет Чайковского. Откуда всё-таки пошло поверье: раз на экране «Лебединое озеро» – значит, в стране неладно?

– Эта телевизионная модель используется, начиная со смерти Брежнева. Кто знает, что такое программирование, тот понимает: перестроить эфир мгновенно невозможно. Когда умер Брежнев, целый день был для того, чтобы подготовиться. Ведь с утра никаких сообщений не давали, хотя на телевидении уже всё знали. Первым делом синхронизировали каналы, перешли на симфоническую музыку. Всё было чётко продумано, никто в стране толком и не понял, в чём дело, потом только, к вечеру, стало ясно. Умирали Андропов, Черненко – всё повторялось.

А когда мне задают вопрос: «Вот чего ты поставил "Лебединое озеро"?» (19 августа 1991-го, в первый день ГКЧП. – В. Л.), я предлагаю заглянуть в газеты, в журналы, где публиковалась программа. Тогда, как и сейчас, она заранее утверждалась.

В итоге всё равно найдутся люди, как Стародубцев, который потом меня на телеканале «Мир» назвал предателем: «Он поставил "Лебединое озеро" вместо того, чтобы…» Василий Александрович даже не знал, как это назвать, а имел в виду телемарафон. Когда включаются разные города, и везде – поддержка-поддержка-поддержка. Но, во-первых, это готовится несколько дней: студии, люди, которых ещё надо найти, привести и убедить выступать… Во-вторых, если поддержка – то кого или чего?

Президент СССР Михаил Горбачёв просматривает выступление Бориса Ельцина. Рядом с ним, второй справа – Леонид Кравченко. Фотохроника ТАСС.

В тех условиях было принято самое разумное (я и теперь так считаю) решение – сохранить всё, как есть, надо было только избавиться от развлекательных программ. Слава Богу, в сетке вещания стояли «Лебединое озеро» и премьера телевизионного художественного фильма «Три дня и три ночи». Кто знал – название за два года до того придумали – что ГКЧП отведено ровно столько!

Позже была ещё одна история. Когда меня утверждали в Государственной думе на должность главного редактора «Парламентской газеты», Галина Старовойтова задала вопрос: «А как вы теперь относитесь к "Лебединому озеру"?» Я ей сказал, что Чайковского всегда слушаю с благоговением. Гениальная музыка, а если говорить о «Лебедином озере» – ещё и великая постановка. За меня тогда заступился Жириновский: «Чтоб вы знали, госпожа Старовойтова, Чайковский не был большевиком!»

– «Лебединое озеро», «Три дня и три ночи» – это, конечно, мистические совпадения. Но было же и предчувствие: что-то произойдёт?

– Где-то в марте, я знал, обсуждался вопрос о том, чтобы в случае обострения ситуации в стране ввести чрезвычайное положение. Было три сценария. Первый – ввести повсеместно. Второй вариант – в Москве и Ленинграде. Два ключевых города оказались в руках оппозиции – из этого исходили. Третий вариант – только в Москве. Весной это было!

Здесь надо обрисовать ситуацию, которая сложилась уже к январю, когда большинству членов Политбюро удалось убедить Горбачёва, что страна разрушается, что через полгода – может, чуть позже, – процесс примет необратимый характер.

Но главное – Крючков, наконец, решился представить документы о людях, занимавших ключевые посты в российском руководстве и даже в Политбюро! Тогда какая-то общая формулировка была, а позднее они будут прямо объявлены агентами влияния. Мне доподлинно известно, что в списке Крючкова были Яковлев и Шеварднадзе. То есть идеология оказалась в их руках уже давно. Многие средства массовой информации находились под контролем того же Яковлева и в определённой степени Шеварднадзе.

К этому времени уже состоялись акты предательства, например – отдача нами территории в районе Берингова пролива (пакт Бейкера-Шеварднадзе, соглашение о разграничении морских пространств. – В. Л.). Там и рыбопромысловая зона, и нефтегазовые пласты. Как так, – возмущалась группа «Союз», а она имела влияние в Верховном Совете СССР, – подарить Штатам огромную территорию даже без обсуждения? А главными инициаторами принятия такого решения были эти двое – Шеварднадзе и Яковлев. Они в паре работали.

Второй пример: переговоры, которые велись по поводу Берлинской стены. Мне довелось с Александром Бондаренко, членом коллегии МИДа, в сентябре 90-го года участвовать в работе Комитета по воссоединению Германии (он был создан в Брюсселе). Три дня шли напряжённые дискуссии. Заместитель госсекретаря США Болл пугал, что, если решение не будет принято до весны 91-го, начнётся «холодная война». А социал-демократы уговаривали нас стоять до выборов, потому что они побеждали, и обещали 64–66 миллиардов марок. Это абсолютно достоверная цифра. Примерно половина – по-немецки педантично подсчитанные наши затраты: на недвижимость, дороги, жильё – всё, что мы оставляли. А остальное – это, как они намекали, некая политическая взятка за смелость решения. Говорили: христианские демократы вам и половины этой суммы не дадут – уйдёте вы в чистое поле, что, впрочем, и произошло.

БТРы у телецентра «Останкино».

Мы с Бондаренко вернулись, написали записку, что нашли взаимопонимание, по весне воссоединение возможно вполне, но спустя несколько недель Горбачёв всё сдал. Коль его тогда три раза переспрашивал – не мог поверить. И вошёл в историю. Как Аденауэр. Как Бисмарк. О Коле столько анекдотов ходило – как у нас о милиционерах. А теперь вошёл в историю!

Но самое страшное событие, которое произошло раньше, чем случился путч – это принятие Декларации о независимости России. Когда всего девять человек выступили против. В соответствии с этой декларацией было принято решение, что отныне Россия выделяет финансы из своего бюджета только на главные нужды Союза: оборонку, армию, МВД, платежи, связанные с международными обязательствами. Всё остальное обрезалось. Но по многолетнему опыту известно: только Россия, Белоруссия и два, максимум три года из пяти, когда высокий урожай, Украина могут быть донорами. То есть остальные союзные республики оказались обречены.

Все эти обстоятельства стали столь мощными аргументами в беседах, в давлении, которое оказывалось на Горбачёва, что он дрогнул. Его, как коромысло, перетянуло на сторону тех людей в руководстве страны, которых называли консерваторами.

А сценарии чрезвычайного положения, как я узнал потом, возникали и накануне 19 августа. В итоге ограничились Москвой. Хотя в Питере тоже были приняты определённые меры, но там овладеть ситуацией было совершенно невозможно.

– Как в то время осуществлялось партийное руководство телевидением?

– Вёсла были брошены. Руководство не только телевидением – всеми средствами массовой информации сводилось к нулю. Влияние оказывалось только на те СМИ, которые и не нуждались в наставлениях.

Лучинский, он был членом Политбюро и нашим официальным куратором, собирал не совещания даже, а такие междусобойчики: Гостелерадио, ТАСС, «Правда», «Советская Россия» и некоторые другие издания – назовём их «государственники по убеждениям», которые оставались верны идеям сохранения великой страны, курсу на поддержку КПСС и т.д. Поговорим и расходимся. Остальных не приглашали ещё и потому, чтобы не давать дополнительной информации. Агентов влияния, о которых говорил Крючков, было уже очень много. В том числе на телевидении. Я коллегии последние проводил – видел, что происходит. Уже работали большие деньги. Перекупались журналисты и средства массовой информации, приобреталось полиграфическое оборудование.

Партийное руководство было утрачено, но при этом сохранялись какие-то надежды, совершенно наивные. Я помню одно из последних заседаний секретариата ЦК КПСС, на котором неожиданно встал вопрос о работе библиотек. Губенко, министр культуры, что-то сказал на эту тему, а потом говорит: «Я вообще не понимаю, где мы находимся и что обсуждаем. Нас, здесь сидящих, на столбах будут развешивать. Страну спасать надо. А мы – про библиотеки». И ушёл.

– Под выборы президента РСФСР было создано Российское телевидение – в пику первому, общесоюзному каналу. С ведома Горбачёва и при вашем участии.

– История была такая. Приехали ко мне Скоков, первый зам председателя правительства России, Полторанин, Попцов (министр печати и информации России и председатель ВГТРК. – В. Л.), ещё какие-то люди. Стали стыдить, что российское радио работает, а телевидения нет. Вот, рассказывают, Борис Николаевич потребовал у Михаила Сергеевича отдать второй канал. На что Горбачёв заявил: «Вопроса нет, я не знаю, что это Кравченко там капризничает». «Мы вам предоставим фонограмму, у нас всё записано».

А я к тому времени пережил и «Бойкот кравченковскому телевидению», и угрозы расправы – меня по решению Крючкова и с согласия Горбачёва круглосуточно охраняли четверо… Кто организует эту травлю, было известно. Я для Ельцина – заклятый враг, какая-то у него животная ненависть. «Хорошо, – говорю, – будь по-вашему, но условие: прекратите кампанию против меня, это от вас зависит. Я знаю, кто разжигает. Прекратите – не просто дам согласие, а буду помогать, потому что много сложных вопросов придется решать, в том числе с кадрами, с техникой, с помещениями»… Они поклялись, что так всё и будет. Хотя кампания ещё некоторое время продолжалась – правда, по затухающей.

А после того, как телевидение пошло, 23-24 мая, то есть неделю спустя, звонит Михаил Сергеевич: «Что это за телевидение у тебя работает? Вот на радио – я его не слушаю, но мне рассказывают – каждый день коммунистов отстреливают пачками. А тут, гляди, дойдёт и до телевидения. Кто решение принял об открытии этого?» – «Я, – отвечаю, – Михаил Сергеевич». – «Ты не согласовал со мной. Понимаешь, что ты сделал?» – «Дело в том, Михаил Сергеевич, что мне представили фонограмму беседы, когда у вас был Ельцин – ещё в январе-феврале. Я прослушал. Вы сказали: "Не знаю, что это там Кравченко капризничает. Я позвоню, дам указание". Ваше указание получено – через фонограмму».

На заседании по подготовке нового Союзного договора. Ново-Огарёво, июнь 1991. Фотохроника ТАСС.

«Телевидение, – объясняю ему, – ни при чём. Вот Ельцин даже не пришёл к нам, когда встречи с кандидатами на пост (президента РСФСР. – В. Л.) проводились, он ездит по стране, абсолютно уверенный в победе. И он победит. Ошибки раньше были допущены. И тогда, когда после пленума ЦК не было принято решение устроить Ельцина соответствующим образом. Вы сами сожалели о том, что назначили его в ранге министра первым замом председателя Госстроя. И, прекрасно знаете, Госстрой стал политическим штабом. Вы пожалели Лукьянова или Рыжкова отдать на пост председателя Верховного Совета России. Они бы выигрывали элементарно. И не было бы у вас проблем, головной боли». – «Ладно». Я тогда понял, что Горбачёв внутренне очень рассержен, он для себя принял решение избавиться от меня.

– Тем не менее, перед отъездом в Форос Горбачёв поручил вам придумать сценарий трансляции подписания Союзного договора. Церемония была запланирована на 20 августа. Придумали?

– Да, в субботу, 17-го числа я должен был представить Болдину (руководителю аппарата президента СССР. – В.Л.) окончательный вариант. Церемония подписания договора была рассчитана на три часа. Президент СССР произносит речь и первым ставит подпись, потом Борис Николаевич Ельцин делает то же самое, а дальше – союзные республики, субъекты Российской Федерации. Процедура утомительная, с точки зрения телевидения – совершенно никудышная. Поэтому было придумано: подпись ставится – уходим на фильм: там и фольклор, и природные красоты, и концертные номера, которые символизируют ту или иную культуру.

Всё это мы в пятницу «отработали» с Григорием Александровичем Шевелёвым, моим заместителем, который руководил информационными программами. Режиссёром трансляции назначили Калерию Кислову – это непревзойдённый мастер, так сказать, на все времена. Всё было подготовлено.

Но до Болдина я не дозвонился. Он, как потом стало известно, уже улетел с «делегацией» в Форос обрабатывать Горбачёва.

– А ГКЧП к такому ответственному мероприятию, как чрезвычайное положение, совсем не подготовилось.

– Это одна из ошибок тех, кто решился на всё это, может быть – главная. Об информационно-пропагандистском обеспечении никто не позаботился. В чьих руках СМИ, там и власть. Но поставить у «Останкино» карабинеров недостаточно, чтобы её взять. Представители службы безопасности дежурили у меня в приёмной, у замов в кабинетах, сидели на микрофонных папках, туалеты взяли под контроль, а что толку! С самого утра в понедельник, 19-го стало понятно, насколько все не подготовлено. На тех самых машинах, которые меня охраняли уже месяцев семь, доставили пред очи Шенина (на тот момент и. о. генерального секретаря ЦК КПСС. – В. Л.), который передал мне документы о ГКЧП. Было пять утра, я едва успел доехать до «Останкино» (там уже ребята с автоматами, никого не впускают-не выпускают). У нас же в шесть утра – музыкально-развлекательная программа, причём в прямом эфире, а тут документы надо зачитать в рамках новостей, придумать, что дальше делать ведущим…

Обзвонил всех, начиная с Лукьянова, – всё-таки председатель Верховного Совета СССР, второй человек после президента. Звал выступить, прокомментировать собственные документы – ни один не согласился. Пытался выяснить, что с Горбачёвым. «Он болен». Острый приступ радикулита у него был на самом деле. То есть не врали. «Всё узнаете вечером с пресс-конференции – вам надо её показать». Единственное изменение было в программе – эта пресс-конференция в 19 часов.

Окончательно всё стало ясно во вторник. Я решил настоять на том, чтобы рассинхронизировать первый и второй каналы. С письменным заявлением об этом обратился в ГКЧП, и меня позвали на заседание.

Оно было абсолютно анекдотичным с момента, когда я пришёл в кабинет Янаева – а он был моим соседом по дому на Малой Филёвской в течение лет шести-восьми. Мы с ним поднимаемся на заседание, там между этажами козлы какие-то… Перепачкались, отряхиваемся… Меня посадили за тот же стол, где члены ГКЧП. Янаев объявляет: «Вот для программы "Время" срочное сообщение ГКЧП. Надо его согласовать». Зачитывает. Смысл текста: «Последнее время по различным каналам, в средствах массовой информации распространяются сообщения, будто мы сегодня, в эту ночь арестуем руководство России, будем штурмовать "Белый дом". Официально заявляю, что таких планов нет… Силовые решения неуместны». Отдаёт мне: «Леонид, давай в программу "Время"». Я встаю, чтобы выйти в приёмную, передать. Вдруг меня за рукав берёт, кажется, Язов: «Подожди, Леонид Петрович! Геннадий Иванович, ну как же так? Нас могут арестовать. Нас!» Бакланов, Крючков: «Нет-нет, мы не согласны». Янаев: «Леонид, отдай назад!»

Кстати, мой вопрос о рассинхронизации был решён сразу – Янаев с него начал. Я выхожу в приёмную, а там звонит Щербаков. Говорит: «Никак не могу в программу "Время" передать информацию о том, что временное исполнение обязанностей премьера возлагается на Догужиева. Тут заседание проходило только что. Он там сейчас у вас, на ГКЧП, но такое решение принято. Программа "Время" говорит: без разрешения Кравченко информацию не примем». – «Хорошо, я сейчас распоряжусь». Беру трубку, набираю программу «Время»: «Сейчас Владимир Иванович Щербаков передаст информацию. Примите». А программа «Время» идёт, где-то 12-я минута в эфире. Тут перерыв объявляется. Не знаю, почему, но первыми выходят Маслюков и Догужиев. Я подхожу к ним: «Поздравляю, Виталий Хусейнович! Вы назначены исполняющим обязанности председателя правительства». Он вытаращил глаза: как так? «Да, Щербаков звонил. Сейчас в программе "Время" – постоим несколько минут – будет официально объявлено». – «Да что он делает, скотина! Там же никого. Мы – тут, замы первые. Почему взял всё на себя? Где там Павлов?» – показывает жестом по горлу. А он невысокого роста, Маслюков же могучий такой, в волейбол играл, мастер спорта, обнял его, прижимает к себе и вперемешку с матом: «Виталий, что ты так расстроился? Поедем к тебе или ко мне, выпьем по стакану водки в честь твоего назначения. Тут нам делать больше нечего».

Вся эта картинка, начиная с того, как мы под козлами с исполняющим обязанности президента продирались и, включая всё остальное, меня абсолютно убедила в том, что ничего не получится у этих мужиков. Ничего!

Последнее, может быть, что представляет интерес – по крайней мере, для моей личной биографии – это звонок от Горбачёва в пять часов вечера.

– Уже на следующий день, в среду?

– Да, 21-го, когда в Форос уже полетели: одни – арестовывать, другие – уговаривать, чтобы не сдавал пост. Я был в студии – там Лаптев и Нишанов, председатели палат Верховного Совета СССР – записывались, чтобы сделать официальные заявления. Никак не получалось: один дубль, второй, и тут мне звонят: ищет Михаил Сергеевич, срочно. Я сказал, что через несколько минут буду у себя. Он мне туда перезвонил: как дела, что. Я объяснил. Он говорит: «Не могу понять одного. Зачем ты показал эту пресс-конференцию? Ты что, с ними заодно?» – «Михаил Сергеевич, что вы, я до сих пор не пойму, что происходит, то есть только начинаю понимать». – «Ладно, я приеду, мы с тобой встретимся, всё обсудим. А сейчас запиши моё официальное заявление для программы "Время"».

Я забыл стенографию, хотя изучал, но, в общем, как-то постарался. Горбачёв: «Давай, прочитай! Вот тут и тут подправь. Я тебя очень прошу: ты сам открой программу "Время" и огласи моё заявление. Я тебе доверяю. Это для тебя очень важно».

Был бы я другим человеком, одним из моих заместителей, не буду называть фамилию, с радостью бы вышел: «Всё, я с Горбачёвым, меня он уполномочил». Мог бы ещё покомментировать кое-что. И отмежевался бы. Но выглядело бы это все пошловато. А у меня по жизни вечный разговор о совести идёт, от матушки моей, сельской учительницы. Что делать? Эти чувства боролись во мне до последнего. Но были, как всегда, два диктора: мужской голос и женский. Официальное заявление Горбачёва было доверено зачитать мужскому голосу.

Возможно, я сделал ошибку. Спустя день-два – указ Ельцина о моём освобождении, на что он не имел никакого права – я назначался президентом СССР. Но пройдёт ещё несколько дней – тогда всё, что делал Ельцин, штамповал Горбачёв – уже его указ о моём освобождении. И когда приехал на работу, увидел на своём кабинете вместо «председатель» – «предатель».

– После этих событий это был уже другой Горбачёв?

– Он спасал свой престиж. Для Михаила Сергеевича главным всегда было, что у нас многими вообще не учитывается: Горбачёв считал себя призванным работать на весь мир. Он хотел нравиться – специально употребляю это слово. Эту слабость первой заметила Тэтчер, когда в своё время сказала: «С ним можно иметь дело».

Он родился актёром, им и остаётся.

Версия для печати
Комментарии (1)
marfushechca 19:30 18 Сентября 2013
Валите на Серого - Серый все свезет!" - а то же самое ГэПэУ: не видело того, ЧТО последовало? Просчитать некому было или все же решили "совков" уму-разуму учить? Скольких потеряли "на обучении"???
комментарии
подробности
отражения