Газета Файл-РФ – последние новости дня в России
Издаётся с 12 апреля 2011 года
Последнее обновление   18:00   30 Декабря 2014 RSS
Слово о России

Политика Общество Экономика Культура История Галерея
отражения
Культура

Олег Штыхно: «Традиции дают возможность для фантазии, натиска восторга в искусстве»

31 августа

Нина Катаева
Олег Штыхно принадлежит к разряду художников, которые, продолжая традицию, умеют её развить и обогатить. Начиная с дипломной работы – «Оплакивание», на которой художник изобразил не Спасителя, а обыкновенного молодого человека, желая сделать скорбь матери понятной человеку любой конфессии, было очевидно, что его понимание картины уже не укладывалось в рамки классической традиции. И своим творчеством он подтвердил это.

Его пейзажи, натюрморты, портреты, картины поражают разнообразием в выборе средств. Своеобразной точкой отсчёта для художника стал триптих, который составили с «Оплакиванием» «Жертвоприношение» и «Распятие», а его знаменитые серии женских портретов «Времена года», «Царство Флоры», абрисы обнажённых женских тел в графической серии, оригинальный триптих-натюрморт «Лунные лимоны» – посвящение красоте мира.

Штыхно участвовал в оформлении знаменитых спектаклей Большого театра – «Анюта», «Жизель», «Спартак», «Золотой петушок».  В составе группы художников под руководством Ильи Глазунова принимал участие в воссоздании интерьеров Большого Кремлёвского дворца. Реконструировал, в частности, два изображения Александра Невского, написал пейзажи для Петровского зала Гостевого корпуса. Вместе с коллегами расписывал Успенский собор в Верхней Пышме под Екатеринбургом, разработал концепцию росписи церкви Святой мученицы Иулии Анкирской в подмосковном Лопотове, участвовал в реконструкции Марфо-Мариинской обители.

Художник – участник многочисленных отечественных и зарубежных выставок, его работы находятся в галереях и частных собраниях в России и за рубежом. Сегодня член-корреспондент РАХ, заведующий кафедрой анатомического рисунка факультета живописи Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова, член международной федерации художников при ЮНЕСКО, профессор Олег Штыхно – гость «Файла-РФ».

 

Олег Фёдорович, расскажите, как становятся художниками? Должен ли человек изначально уметь видеть или этому учат в институте?

Конечно, предрасположенность к художеству должна быть заложена в человеке, остальное делает школа. На ранних этапах никто не осознает серьёзности выбора, просто ощущает тягу на уровне физиологии, я, например, только лет в 28 понял, что это – мой путь, по которому буду идти всю жизнь. Начинал в Новосибирске, где родился, получал пятерки по рисованию в школе, а потом нашёл изостудию, в которую ездил через весь город. Потом родители переехали в Омск, и я поступил в художественную школу, а через пять лет – в училище памяти 1905 года в Москве, и после него – в мастерскую портрета Ильи Глазунова в Суриковском. Илья Сергеевич нацеливал нас на западно-европейскую культуру и традиции Императорской Академии художеств, каждый год мы уезжали на практику в Санкт-Петербург, копировали произведения искусства в Эрмитаже и в музее Академии художеств. Я копировал Рембрандта и Эль Греко, а позднее, на основе опыта копирования Рембрандта, сделал реконструкцию «Данаи» (к тому моменту она уже была погублена маньяком из Прибалтики. – Ред.).

Человека, как известно, можно накормить, а можно дать ему удочку, чтобы он наловил рыбы. Илья Сергеевич давал нам много «удочек», чтобы мы сами вылавливали из моря искусства то, что нам интересно. В отличие от выпускников Репинского института, по работам которых можно было угадать, из чьей  они мастерской, наши клонами Глазунова не были. Нам прививали стремление искать себя в этом мире и, скорее, мы  могли быть похожи на Рембрандта, Сурбарана, Веласкеса и Гойю, чем на своего руководителя. Специализация у нас начиналась с 1-го, а не с 3-го курса, как в других мастерских, первокурсники общались со старшекурсниками, было настоящее братство. И ориентир на высокий реализм, на искусство эпох Возрождения и барокко, вплоть до начала ХХ века. Также мы ориентировались на систему образования Императорской Академии художеств. У нас были маяки, по которым мы двигали лодку, а направление движения указывал Илья Сергеевич Глазунов. Он, единственный в те времена, вывез нас в Испанию и Италию, мы были в Прадо, видели «живьём» тех художников, которые не были представлены в наших музеях. Нападок на нас было много – называли «позапрошлым веком», многим не нравилось, что на занятиях звучит классическая музыка, под дверь мастерской подсыпали дуст, в знак того, что всё, чем мы занимаемся, устарело.

– И что же вы отвечали своим оппонентам?

– Все разговоры о прогрессе в искусстве – глубочайшее заблуждение, искусство не развивается, оно то взлетает, то падает, и так до бесконечности. Фаюмские портреты написаны две тысячи лет назад, с поразительным психологизмом, с удивительной реалистической характеристикой лиц мужчин и женщин того времени. Скажите, сейчас кто-нибудь так напишет? Никто. При этом мы всё «развиваемся», переживая настоящий упадок в искусстве живописи, а новые  поколения художников просто «выражают себя». Зачем учиться рисовать, когда можно выплеснуть на стену дерьмо и назвать это «Опус № 2», а рядом будет стоять человек и декламировать вам, что это настоящее искусство. Вы же, стесняясь сказать: «Это же дерьмо на стенке», – сочтут необразованным, будете стоять и слушать. А проблема вся в том, что художник подобно ребёнку, связанному с матерью через пуповину, связан с традициями прошлого. Это база, которую ты должен иметь, чтобы «самовыражаться», но сегодня все критерии утеряны. Видите ли, в реализме сразу видны ошибки – умеет ли человек рисовать, компоновать, чувствует ли он пропорции и колорит, видит ли цвет. А если уберём эти основы, от чего нам отталкиваться?

Актуальные художники сегодня сами не знают, куда деваться, потому что пришло новое поколение, которое ни в грош уже и их не ставит, у них ещё были зачатки критериев, а сегодня – чем дурнее и непонятнее, тем лучше. Кстати, Малевич после «Чёрного квадрата» вернулся к фигуративному искусству, вы знаете? Повыпендривался, потому что эпоха была такая, придумал сентенцию – «Всё, я написал последнюю картину. Искусство умерло», а спустя время плавненько вернулся на круги своя. Такой  квадрат каждый может нарисовать – гениально было придумано, и, главное, вовремя. Революционные бури плюс сметание всего – «Мы наш, мы новый мир построим». Всё было в  одном контексте, и все как-то в это бросились. Но жизнь шла вперёд, и бытие определило сознание. Кроме того, Малевич, Кандинский и Шагал все-таки профессионально обучались, просто они были бунтари, и у них было что-то за душой. А сейчас зачем учиться-то, вы тоже можете размазать нечто по стене грязной тряпкой, что вам мешает? Наверное, все-таки нравственный стержень, вы считаете это неприличным. А кто-то так не считает.

Мир, как видите,  разделился на два лагеря – одни помнят о традициях, а  другие пытаются всё смешать в кучу. А не будет критериев, человек не будет знать, что есть истинные ценности. И начнётся хаос в мозгах. К чему это приводит – хорошо знаем, к революциям. Когда надо всё уничтожить и «новый мир построить». Построили, и – что?!.. А вот на пороге смертельной опасности человек всегда вспоминает об истинных ценностях, не случайно Сталин во время войны вернул орден Александра Невского и открыл церкви, понимал, что иначе людям будет не за что воевать.

Без критериев никуда. Они основаны на традициях. Но традиции – это не прокрустово ложе, куда обязательно нужно втиснуться. Традиции дают огромные возможности для фантазии, для полёта духа, для натиска восторга в искусстве. 

В своем творчестве я пытался найти синтез между реалистическим и абстрактным началами, но здесь важна мера, то самое «чуть-чуть», что является самым главным в искусстве. Вот два художника пишут портреты, у одного выходит гениально, а у другого всего лишь «похоже», почему?  Потому, что у одного присутствует это самое «чуть-чуть», назвать это можно по-разному – чувством пропорций, божьей искрой, талантом. Но ведь талант всем дан от Бога, почему же не у всех получается? Формула успеха не изменилась: 1 процент гения и 99 – труда.

Сегодня человеку, живущему во времена «3-х б» – «быстрых больших бабок», сохранить себя очень трудно. Быстро урвать и уйти – вот цель жизни многих людей, тем очевидней становится, кто есть кто. И как здесь не вспомнить, что в Барселоне второй век строят Храм Святого Семейства по гениальному проекту архитектора Гауди. И суть в том, что после его смерти, зная, что строить будут ещё лет 50, а то и больше, и они не увидят результата, люди дали деньги на строительство, значит, думали не о «3-х б», а вкладывались в вечность. А так называемое «новое» искусство как раз из категории «3-х б»: не надо учиться, читать, овладевать многими умениями. И посмотрите, по каким разным схемам устраиваются выставки реалистов и авангардистов. Чтобы выставиться, я должен заплатить за аренду выставочного зала, а также развесчикам, сделать плакаты, билеты, рекламу, заказать растяжку, если у меня есть спонсор. А если у меня купят картину, ещё и отдать проценты посредникам. Что касается авангардистов: кем-то выделяется миллион долларов, берётся зал, придумывается проект, группе художников дают деньги, и они делают этот проект. Что это за проекты, мне рассказал наш бывший выпускник, которого из академии выгнали, и он стал заниматься «новым» искусством. Выставка, говорит, недавно была, мне дали 5 тысяч долларов, на 100 долларов я купил туалетной бумаги и сделал инсталляцию. Остальное осело у него в кармане. Как говорится, чем ниже уровень, тем лучше эпатаж. Как тут не вспомнить Кулика, бегающего голым на цепи и лающего на людей. Скажете, неприлично? Да вы «ничего не понимаете в искусстве»!..

– Говорят, школа живописи утеряна и в Европе, в частности, в Италии, неужели,  правда?

– Наши студенты ездили в Венецианскую академию, сняли видео, где видно, как за индивидуальными перегородками творят студенты. Превалирует половая тема. Приходит преподаватель, смотрит: «Миленько, продолжайте в том же духе». Не знаю, чем объяснить, но они говорят: «Зачем брать за образец Микеланджело, всё равно лучше не сделать, надо что-то своё придумывать». Вероятно, они так пресыщены красотой, которая там на каждом шагу, что сознание этого начинает их угнетать, и на волне антагонизма им хочется создать антикрасоту. Почему именно в Италии устраиваются биеннале современного искусства? А потому что всё можно смешать в одну кучу, допустим, Леонардо да Винчи и Шагала, Рафаэля и Малевича, Боттичелли и Кандинского, можно сказать, что все они рядом, на одной странице. Разве не тонко придумано? А тут и до современных «целующихся ментов» недалеко – мол, вот настоящее искусство, а не та ерунда, которой реалисты занимаются!.. Но при этом в современном итальянском дизайне, что касается интерьеров и мебели, есть художественные достижения, но дизайн – прикладная вещь, а в чистом искусстве продвигают совершенно иное. Инсталляции, перформансы, фотографию, которую выдают за искусство, видеоарт, где вас снимают, включают телек и мотают по кругу, а вы должны стоять и думать: «Как же это глубокомысленно, что-то я не пойму, какой же я дурак, пойду-ка отсюда и буду дальше образовываться». А на самом деле, лучше не обращать на это внимания.

Но прежде всего нас должны волновать наши потери в образовании. Вот ЕГЭ, что, скажете, улучшил наше образование? Уж сколько копий сломано, все взбунтовались, ну, не проходит эта программа, и в Америке от неё отказались, а мы всё культивируем. Также все понимают неплодотворность Болонской системы, но продолжают и её продвигать. И теперь студенты 4 года учатся на бюджете, получают степень бакалавра, а чтобы получить магистра, должны платить денежку.

– Как Вы чувствуете себя в новых временах? Что Вас больше всего беспокоит в духовном состоянии России?

– То, что теряем корни. Случилось так, что в конце XIX века Россия открыла для себя Русский Север: красоту костюма, быта, вышивок, модерн Васнецова и его сказки – это всё оттуда. Научились расчищать иконы, чёрные доски превратились в лучезарные, сияющие образа, и все поняли, что древний иконописец удивительно чувствовал красоту и видел цвет. После революции многое было утеряно. И только сейчас, спустя годы после распада Советского Союза, что-то возрождаем. Конечно, художнику сейчас непросто: в империи он всегда был востребован, потому что помогал решать крупные государственные задачи. Между прочим, Чайковский писал свои оперы под заказ, а при демократии каждый сам за себя. Но тем более важно при этом сохранить культурное наследие, которое имеем, и рассказать о нём миру. Но прежде – своим детям, чтобы молодые люди чувствовали себя сопричастными тому, что создано предками, осознавали, где их корни.  

Мир сейчас коммуникабелен, в одну секунду можем заглянуть в любую библиотеку, пересечься с кем угодно через континент, но человеку на другом конце света ты интересен именно тем, чем наполнила тебя твоя почва. К сожалению, общий уровень культуры становится всё ниже, наблюдаем это и в академии, и, в меру сил и возможностей, стараемся передать знания, которые получили от учителей. И совсем не собираемся диктовать студентам, что и как нужно делать, просто право «самовыражаться», считаю, человек должен заслужить. Наверное, глупо сегодня стремиться писать точно так, как Рембрандт или Леонардо да Винчи, а, между тем, в коттеджах и дворцах Рублёвки требуют росписей интерьеров именно «под Леонардо». И, если человек не знает прошлой культуры, не понимает особенностей стиля, что он может сделать даже для таких заказчиков?

 А что скажете об образе современной Москвы?

– Цельного образа нет, по сути, остались фрагменты. Мы живём в современном урбанистическом городе с отдельными камерными тёплыми районами, имеющими свой флёр, с диссонансами, которые со временем нивелируются. Но если в Гонконге и Сингапуре современная архитектура смотрится гармонично, то в Москве это режет глаз. В Европе в старых городах никто не строит дома типа «хрущёвок» или стеклянных блоков. Помню, отъехав от Мадрида, мы увидели современный город, и не безликий, с 3х-4х – этажными каменными домами с черепичной крышей, всё в контексте с окружающим пейзажем. И если бы сейчас государство озаботилось сохранением того, что осталось от старой Москвы, архитекторы не пытались бы повторить Нью-Йорк, а строили вторую Москву как можно дальше от исторической части города. Известна история с Пекином, который, разрастаясь, уничтожил старый город. Но китайцы взяли и в пригороде построили Старый Пекин, восстановив всё, что там было.

В архитектуре очень важны стержневые символические моменты, роль которых до недавнего времени выполняли семь высоток. В дореволюционной России весь город, в садах и с низкими домиками, держали храмы и колокольни, они были маяками, и при этом всегда сохранялось единое пространство. А современная Москва, когда в неё воткнули небоскрёбы из стекла и металла, псевдоклассические здания с уродливыми формами, потеряла свою гармоничность.

Современному человеку, на мой взгляд, очень важно чувствовать сопричастность к историческому наследию, ориентироваться на опыт прошлых поколений, быть разумным и ответственным в своих действиях. Мастера, которые ремонтируют мне квартиру, рассказали, как в Германии кладут кирпичную траншею под канализацию. Сидит там, внизу, рабочий и кончиком чайной ложечки выглаживает швы между кирпичами, хотя всё это закроется, и никто этой кладки  видеть не будет. Представляете, какое отношение к делу, которым человек занимается, а через это и к самому себе и ко всем людям, а, значит, и к красоте, и к культуре… 

Версия для печати


комментарии
подробности
отражения